ЛЕНИНИАНА СКУЛЬПТОРА

 

Весна 1920 года в Москве была на редкость многоводной. Снег зимой убирать было некому, и, едва начались солнечные дни, он потемнел, набух и потек. По всей Москве долго звенели, шумели и пенились ручьи, потоки, чуть ли не речки.

 

Двор Московского университета очистился от снега быстро, хотя и пришлось повозиться с ним. Студентки -— а в тот трудный военный год их было больше, чем студентов,— промерзавшие в нетопленных аудиториях, выбегали погреться, едва только проглядывало неверное весеннее солнце. Они охотно брались за лопаты, рыхлили и разбрасывали слежавшиеся за зиму грязные комья. Да и сами братья Андреевы — Николай Андреевич и верный его помощник Вячеслав Андреевич — не гнушались с детства привычного труда. Площадку очистили вовремя, камни на тех местах, где предполагались памятники Герцену и Огареву, легли на сухую землю. Возни со всем этим было немало, тем более что ни грузчиков, ни рабочих достать не удалось. Пришли помогать даже сестры. Так и собирали все — семейно.

 

Когда же наконец усталый Николай Андреевич выкроил минутку, чтобы отойти к забору, последним взыскательным взором окинуть двор, посмотреть, как же выглядят издали модели памятников на своих высоких кирпичных постаментах, в воротах университета показался Анатолий Васильевич Луначарский.

 

Широченное пальто заграничного покроя, изрядно поношенное, мятая шляпа, пенсне на длинном шнурке — все выдавало в нем интеллигента. Такими же интеллигентскими были и эспаньолка, и мягкий взгляд светлых близоруких глаз, и подчеркнутая вежливость, и округлые обороты речи.

 

— Готово? — торопливо спросил он, пожимая локоть скульптора, виновато отстранившего от него свои грязные руки.— Ну прекрасно, прекрасно. Надеюсь, старые студенты Московского университета Александр Иванович Герцен и Николай Платонович Огарев теперь уже скоро встанут во весь рост под сенью своей «альма-матер»... Пора, давно пора...